ЧУДА НЕ ПРОИЗОШЛО…

СКАЗКА ПОКАЗАНА ДЛЯ ТЕХ, КТО ПОТЕРПЕЛ СОКРУШИТЕЛЬНОЕ ФИАСКО В ОТНОШЕНИЯХ, И СЕЙЧАС ПРЕБЫВАЕТ В БОЛИ И РАСТЕРЯННОСТИ.

По аллее, усыпанной желтыми осенними листьями, понурив голову и сосредоточив взгляд на кончиках своих супермодных сапожек, шла женщина. Молодая, красивая, но очень расстроенная.

— Чуда не произошло… — думала она. – Почти два года… Почти два года встреч, свиданий, разговоров, мечтаний и надежд. И вот – все. Конец. Я не понимаю! Ведь он сказал, что любит меня, но вместе нам не быть. Господи, почему так? Почему это случилось именно со мной??? Ну почему, почему, почему??? Это несправедливо. Ты слышишь, Господи, ты не прав!!!

— Ну и чего так голосить? – раздался Глас Небесный. Негромко так раздался, совсем рядом. – Может, и не прав. Я тоже имею право на ошибку. Давай, разберемся…

Женщина вскинула голову, испуганно отпрянула, готовая убежать, но остановилась – вид человека, возникшего перед ней на только что пустой аллее останавливал, завораживал, словно бы приковывал ее к месту. Хотя – чего там было особенного? Немолодой мужчина, с редкими волосами на круглой макушке, в очках, в сером плаще – на бухгалтера похож или на завхоза. Но свет, свет! Какой-то от него необычайный свет шел, мягкий и добрый. Сильный свет, почти сияние.

— В чем разберемся? – на всякий случай уточнила она.

— В том, что чуда не произошло. Что твой любимый больше не с тобой. Что два года псу под хвост. Что ты ничего не понимаешь. Так?

— Откуда вы знаете? – недоверчиво спросила она. – Я же не говорила вслух? Точно не говорила!

— Я все знаю, — сообщил он. – Даже то, чего ты сама не знаешь. Или знаешь, но не хочешь видеть. Я всевидящ и всемогущ, потому что я Бог, и я существую.

— А доказательства? – еще подозрительнее спросила она.

— Никаких доказательств, — заулыбался он. – В меня можно только верить. С теми, кто верит, я разговариваю. Люблю, знаешь ли, поговорить! Ну, а кто не верит – вот Бог, а вот порог. Я не настаиваю.

— Ладно, давайте, поговорим, — решилась она. – Бог так Бог. В конце концов, что я теряю? Да ничего. Все, что могла, я уже потеряла.

— Ну, без потерь нет и приобретений, — заметил Бог. – Неоценимый опыт всегда останется с тобой. Да еще смотря что считать потерей! С какой стороны посмотреть.

— Да тут с какой стороны не смотри… — безнадежно махнула рукой женщина. – Действительно, два года отношений. Такие чувства! Я же просто с ума от любви сходила!!! И что случилось, что?!

— Ваши отношения зашли в тупик, — подсказал Бог. – А из тупика только один выход – там же, где и вход. Так ты выйди, посмотри на ситуацию со стороны! Иногда очень полезно бывает!

— Не могу я со стороны, я же внутри ситуации! – с отчаянием произнесла женщина. – Замкнутый круг какой-то.

— Неправда, я этот замкнутый круг уже разомкнул, — хмыкнул Бог. – Просто ты не хочешь этого увидеть и признать. Но финальный разговор уже произошел, все точки и прочие знаки препинания расставлены, решения приняты, отношения завершены, финита ля комедия!

— Как это  жестоко! – горько упрекнула женщина. – А еще говорят, что Господь милосерден! За что ты меня так?

— Исключительно из милосердия, — добродушно ответил Господь. – Чтобы спасти твою бессмертную душу. Я всегда исхожу из этих побуждений.

— Ничего себе «спасти»! – горестно всплеснула руками женщина. – Да у меня душа просто разрывается! Болит и плачет! Вот-вот Богу душу отдам.

— Мне не надо, я не возьму, — энергично замотал головой Бог. – У тебя душа незрелая, рано ей еще на Небеса. Ты здесь усовершенствуйся сначала, а уж потом, может, и сподобишься.

— Да я не тороплюсь, — согласилась женщина. – Только почему незрелая? Я вроде давно созрела, а душа – нет, что ли? Разве так бывает?

— Да сплошь и рядом! – развел руками Бог. – Иной раз человек уже и дозрел, и перезрел, а душа все еще трудиться не хочет. Вот и приходится стимулировать к росту через боль. Когда больно – живое существо сразу шевелиться начинает.

— Мне больно, — подтвердила она. – Мне очень, очень больно! Я не понимаю! Ведь ты же Бог, на все воля твоя? И без твоего разрешения ничего не происходит, так?

— Истинно так, — скромно подтвердил Господь.

— Ну ведь ты же нас свел? Познакомил? Дал нам любовь? Подарил эти чудесные два года?

— Свел. Познакомил. Дал. Подарил. Целых два года! Ну и чем ты недовольна? – искренне недоумевая, глянул на нее Господь.

— Так зачем же подарки отбирать? – обиженно спросила она. – Надо же быть последовательным!

— А в чем я непоследователен? – очень удивился Бог. – Что от меня еще-то требовалось?

— Ну… чтобы мы поженились и были вместе! – выпалила она.

— А я тут причем??? Чего ж вы сами не поженились и не вместе? – спросил Господь.

— Чего не поженились? А то ты не знаешь! Мы познакомились – я замужем, он женат. Потом между нами возникла страсть, мы встречались, потом как-то раз он предложил бросить семьи и сойтись – но я не решилась, почему-то испугалась. Потом, через время, я передумала, сказала: «Ну ладно, давай», но уже он не захотел. Тоже испугался. Но я бы и так встречалась, мне все равно, если есть любовь! Но чуда не произошло…

— А какого чуда ты, собственно, хотела, душа моя? – задал вопрос Бог. – Что  для тебя было бы чудом?

— Чтобы мы были вместе и никогда не расставались, — не задумываясь, ответила она.

— Знаешь, у меня все просто устроено! Если людям суждено быть вместе – они будут вместе. Ведь Любовь побеждает все! Она не зависит ни от времени, ни от расстояний, ни от людской молвы. Любовь – это сила, сметающая все преграды. Где есть Любовь, там нет страхов. А ты сама говоришь: ты испугалась, он испугался. Чего, как ты думаешь?

— Но ведь у нас были семьи! – стала защищаться она. – Это же не так просто – бросить все, налаженный быт, привычных супругов, уйти в неизвестность! Да как еще родные и друзья отнесутся? А ты бы не боялся?

— А я никогда не боюсь, — ответил Бог. – Делаешь – не жалей, жалеешь – не делай. Принцип у меня такой. И у вас тоже… Если не решились – значит, были сомнения. Не Любовь это у вас была, стало быть!

— Но как же не любовь??? – возмущенно запротестовала женщина. – Вы знаете, какое чувство сильное??? Да мы просто проросли друг в друга! Да мы жить друг без друга не могли!

— Но живете же? – деликатно заметил Господь. – Это, душа моя, не любовь у вас была. Зависимость. Проросли – это плохо, приходится вручную разделять. Чтобы не задушили ненароком партнера своей безудержной «любовью».

— Но это же так и положено, чтобы двое любящих людей сплелись в единое целое! – возразила она. – Для того половинки и встречаются!

— Ох, и путаница у тебя в голове, — попенял Бог. – Кем это, интересно, такое положено? Уж точно не мной! Я за то, чтобы не подпирали друг друга, а двигались в одном направлении. А про половинки ты мне вообще не говори! У вас на момент встречи уже были половинки. Так что какие-то «четвертинки» получились, ты не находишь?

— У нас были неудачные браки, — сжала губы она.

— Ага, знаю. Вы так и считали. А отношения строить в семье вам лень было и неохота. Как у вас тут в одной песне поется, «вот и встретились два одиночества».

— Ерунда. Мы не были одинокими. У меня – муж, у него – жена.

— А чего ж вы друг к другу-то кинулись любви искать? Значит, в семьях не хватало? Ну скажи, что это не так!

— Так. В общем, так и есть.

— Вот видишь… Вы искали спасения – ты у него, он у тебя. Каждый думал, что другой ему даст то, чего у него нет – Любви.

— Ну да, а разве как-то по-другому бывает? – неуверенно спросила она.

— Эх, душа моя, да ты сама посуди: ну как можно дать другому то, чего у тебя нет? Ты сначала в себе это взрасти, а уж потом тебе самой делиться захочется.

— Вот если бы мы стали жить вместе, я бы, может, и взрастила! С его помощью… Только вот все разрушилось, и мне больно, больно, больно! Почему мне так больно?

— Для того, чтобы ты захотела наконец-то исцелиться, — очень серьезно ответил Бог. – Не тебе одной больно. Его жене тоже больно – он же ее предал. Я вижу, как она плачет и думает, что она делала не так. Твоему мужу очень больно. Ранено его мужское самолюбие. Теперь он решил, что все женщины одинаковы, и им нельзя доверять. И не говори мне, что вы сумели сохранить тайну своей связи – для душ тайн не существует. Детишкам – и твоим, и его – знаешь как больно? Для них потерять родного человека – травма на всю жизнь. Мама и папа для них как единое Божество, а тут половинка уходит… Мужчине твоему бывшему тоже больно. Ему-то каково было рваться между ею и тобой, ты подумала?

— А что, я должна была еще и о других думать? Мне и самой не сладко было! А они взрослые люди, должны отвечать за свои поступки. И если он ко мне сбегал, значит, жена его сама виновата – плохо держала!

— Не суди, да не судима будешь. Уж сколько веков внушаю вам такую простую истину, а вы все никак не усвоите.

— Да не сужу я! – всхлипнула женщина. – Просто мне сейчас очень плохо. И обидно. Такая боль!

— Вот и хорошо, что боль, — ласково погладил ее по спине Господь. – Пока больно – ты не успокоишься, будешь средства исцеления искать, разные способы пробовать. А в процессе, глядишь, и поймешь, что я не со зла тебе эту боль дал, а для твоего же блага. Чтобы ты внимание обратила: не в порядке тут у тебя, есть душевный изъян, поправить надо.

— А что для этого надо делать? – спросила женщина.

— Перестать обвинять других, сетовать на меня и на судьбу. Разобраться в себе. Почему именно с тобой это случилось, для чего? И копить в себе Любовь! Сначала метаться перестанешь, потом плакать не захочешь, потом глаза распахнутся, а там, глядишь, и просветление на тебя снизойдет. Засияешь!

— А как это – копить Любовь?

— Принимать все как благо. Не брать, а дарить. И благодарить не за то, что будет, а за то, что есть.  Вот тогда и начнут чудеса случаться, одно за другим. Поверь мне, я знаю, что говорю. Я ж стар, как Мир!

Она вдруг тихо заплакала, спрятав лицо в ладошки. Ох, как же она устала от этой выматывающей гонки за чудом – чудом, которого так и не произошло. Бог стоял рядом и гладил ее по плечам, и она чувствовала, как от него разливается что-то очень мягкое, очень доброе, окутывающее и баюкающее, невероятно приятное. «Наверное, это и есть Любовь», — подумала она.

— Я есть Любовь, — шепнул он ей на ухо. – Я тебя люблю, дитя мое.

И она расслабилась, успокаиваясь, затихая, и даже улыбка появилась на ее губах. А когда она пришла в себя и открыла глаза – рядом никакого мужчины уже не было, только по аллее быстро удалялся сгусток света, и был он похож на упавшую звезду.

Ей было странно: плохо, но в то же время хорошо. Была в ней еще боль – но теперь была и надежда. «Нельзя дать то, чего у тебя нет», — вспомнила она слова своего случайного собеседника. Наверное, у него было очень много Любви, и он ею поделился. А теперь ей предстояло приумножить Любовь, чтобы делиться с другими.

«Мне будет трудно, но я справлюсь, — подумала она. – Он же говорил, что разговаривает с теми, кто в Него верит? И, пожалуй, я ошибалась, думая, что чуда не произошло…».

«Ты и есть чудо, дитя мое! А я всегда с тобой», — шепнул ей Глас Небесный так явственно, как будто Господь стоял у нее за плечом. Да собственно, Он и стоит там всегда, наставляя на Путь Света каждого, кто умеет слушать и слышать.

Автор: Эльфика

Жизнь это Любовь

ksgRorbx2f0

…Меня везли на кресле по коридорам областной больницы.

— Куда? – спросила одна медсестра другую.

— Может, не в отдельную, может, в общую?

Я заволновалась.

— Почему же в общую, если есть возможность в отдельную?

Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это уже потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные.

— Врач сказала, в отдельную, — повторила медсестра.

Но тогда я не знала, что это означает, и успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет.

Я ощутила странную отстранённость от окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит. Меня ничто и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я.

Ушли проблемы, ушла суета, ушли важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным казалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, по ту сторону…

И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, цоканье спешащих каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев…

***

Господи, как замечательна Жизнь! А я только сейчас это поняла…

— Ну и пусть только сейчас, — сказала я себе, – но ведь поняла же. И у тебя есть ещё пара дней, чтобы насладиться ею, и полюбить её всем сердцем!

Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь Он сейчас был ко мне ближе всех.

— Господи! – радовалась я. Спасибо Тебе за то, что Ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить её. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить!

Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом Божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось, Любовь стала плотной и, в то же время, мягкой и прозрачной, как океанская волна.

Она заполнила всё пространство вокруг, и даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной пульсирующей струей. Мне казалось, что всё, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией. Я Любила. И это было подобно слиянию мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки.

***

Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз 4-й степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: ну о чём говорить с умирающим человеком, который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица.

Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех? А больше всего на свете мне хотелось поделиться с ними любовью к Жизни – ну разве можно не быть счастливым просто оттого, что живёшь? Я веселила родных и друзей как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства.

Где-то на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, закатив истерику, что мне нельзя вставать.

Я искренне удивилась:

— Это что-то изменит?

— Ну… Нет, — теперь растерялась врач.

— Но вы не можете ходить.

— Почему?

— У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали.

Прошёл отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор.

Врача было жалко. А Любовь требовала радости окружающих.

— Доктор, а какими вы хотели бы видеть мои анализы?

— Ну, хотя бы такими.

Она быстро написала мне на листочке какие-то буквы и цифры, то – что должно быть. Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела сочувственно на меня, что-то пробормотала и ушла.

А в 9 утра она ворвалась ко мне в палату с криком:

— Как вы это де…

— Анализы! Они такие, как я вам написала.

— Откуда я знаю? А что, хорошие? Да и какая, на фиг, разница?

Лафа закончилась. Меня перевели в общую палату (это там, где уже не умирают).

Родственники уже попрощались и ходить перестали. В палате находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча, и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было срочно что-то делать.

Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала, и громко сообщила:

— Арбуз снимает тошноту после химиотерапии.

По палате поплыл запах свежего смеха. К столу неуверенно подтянулись остальные.

— И правда, снимает?

— Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает…»

Арбуз сочно захрустел.

— И правда, прошло! — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях.

— И у меня. И у меня, — радостно подтвердили остальные.

— Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ.

– А вот случай у меня один раз был… А анекдот про это знаешь?

В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась:

— Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать мешаете!

***

Через три дня врач нерешительно попросила меня:

— А вы не могли бы перейти в другую палату?

— Зачем?

— В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых.

— Нет! – закричали мои соседки.

— Не отпустим. Не отпустили.

Только в нашу палату потянулись соседи – просто посидеть, поболтать. Посмеяться. И я понимала, почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно.

Особенно мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться.

А через неделю я увидела, какая у неё обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол, который увенчивали бутылки с кумысом, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам.

Пришедший на шум дежурный врач сначала ошалело смотрел на нас, а потом сказал:

— Я 30 лет здесь работаю, но такое вижу в первый раз. Развернулся и ушёл. Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица.

Было хорошо. Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила всё, что видела: и книги, и компот, и соседку, и машину во дворе за окном, и старое дерево.

Мне кололи витамины. Просто надо же было хоть что-то колоть. Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала:

— Гемоглобин у вас на 20 единиц больше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать. Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура, и ошиблась с диагнозом, но этого быть никак не могло, и это она тоже знала.

А однажды она мне пожаловалась:

— Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас никто не лечит. А этого не может быть!

— А какой у меня теперь диагноз?

— А я ещё не придумала, — тихо ответила она и ушла.

Когда меня выписывали, врач призналась:

— Так жалко, что вы уходите, у нас ещё много тяжёлых. Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30%.

***

Жизнь продолжалась. Только взгляд на неё становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего.

А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить – и тогда твои возможности станут безграничными, и желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью, и никого не будешь обманывать, не будешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла.

Так всё просто, и так всё сложно!

Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить…

Притча о злости и ненависти

fd1ab3f4b8ab26cf0198aa1889c71eПРИТЧА

Мудрый самурай обучал боевому искусству молодых учеников.

Однажды во время занятий к ним подошел молодой воин. Этот воин любил провоцировать окружающих. Он выбирал себе жертву и поливал ее отборными ругательствами. Взбешенный противник, пытался наказать обидчика.

Но ослепленный своей яростью, допускал ошибку за ошибкой и в результате задиристый воин легко его одолевал. В этот раз воин принялся оскорблять самурая. Однако тот не обращал на это никакого внимания. Самурай продолжал спокойно вести обучение. Задира вновь и вновь пытался обидеть наставника, но тот оставался невозмутимым. В конце концов, задира ушел прочь в крайнем раздражении.

Когда агрессор ушел, ученики спросили у самурая, почему тот терпел нападки незваного гостя? Ведь можно было вызвать его на бой и проучить обидчика.

На это мудрый самурай ответил: «К ненависти, злости и оскорблениям нужно относиться как к подарку, который нельзя принять. Если ты не принимаешь подарок, то кому он тогда принадлежит?» «Он принадлежит своему прежнему хозяину», — ответили ученики.

«Точно так же злость и ненависть, пока ты их не примешь, остаются с тем, кто их принес», — подытожил мудрый самурай.

Вдохновляющая сказка про призвание

preview-650x390-650-1456990718Художником он стал просто потому, что после школы надо было куда-то поступать. Он знал, что работа должна приносить удовольствие, а ему нравилось рисовать. Так и был сделан выбор — он поступил в художественное училище.

К этому времени он уже знал, что изображение предметов называется натюрморт, природы — пейзаж, людей — портрет, и еще много чего знал из области выбранной профессии. Теперь ему предстояло узнать еще больше.

«Для того, чтобы импровизировать, сначала надо научиться играть по нотам, — объявил на вводной лекции импозантный преподаватель, известный художник. — Так что приготовьтесь, будем начинать с азов».

Он начал учиться «играть по нотам». Куб, шар, ваза… Свет, тень, полутень… Постановка руки, перспектива, композиция… Он узнал очень много нового: как натянуть холст и самому сварить грунт, как искусственно состарить полотно и как добиваться тончайших цветовых переходов. Преподаватели его хвалили, а однажды он даже услышал от своего наставника: «Ты художник от бога!» «А разве другие — не от бога?» — подумал он, хотя, чего скрывать, было приятно.

Но вот веселые студенческие годы остались позади, и теперь у него в кармане был диплом о художественном образовании, он много знал и еще больше умел, он набрался знаний и опыта, и пора было начинать отдавать. Но… Что-то у него пошло не так.

Нет, не то чтобы ему не творилось. И не то чтобы профессия разонравилась. Возможно, он просто повзрослел и увидел то, чего раньше не замечал. А открылось ему вот что: кругом кипела жизнь, в которой искусство давно стало товаром, и преуспевал вовсе необязательно тот, кому было что сказать миру, а скорее тот, кто умел грамотно подавать и продавать свое творчество, оказаться в нужное время в нужном месте с нужными людьми.

Он, к сожалению, этому так и не научился. Он видел, как его товарищи мечутся, ищут себя и свое место под солнцем, а некоторые в этих метаниях «ломаются», топят невостребованность и неудовлетворенность в алкоголе, теряют ориентиры, деградируют. Он знал: часто творцы опережали свою эпоху, и их картины получали признание и хорошую цену только после смерти, но это знание мало утешало.

Он устроился на работу, где хорошо платили, целыми днями разрабатывал дизайн всевозможных буклетов, визиток, проспектов и даже получал от этого определенное удовлетворение, а вот рисовал все меньше и неохотнее. Вдохновение приходило все реже и реже. Работа, дом, телевизор, рутина…

Его все чаще посещала мысль: «Разве в этом мое призвание? Мечтал ли я о том, чтобы прожить свою жизнь вот так, „пунктиром“, словно это карандашный набросок? Когда же я начну писать свою собственную картину жизни? А если даже и начну — смогу ли? А как же „художник от бога“?» Он понимал, что теряет квалификацию, что превращается в зомби, который изо дня в день выполняет набор определенных действий, и это его напрягало.

Чтобы не сойти с ума от этих мыслей, он стал по выходным отправляться с мольбертом в переулок Мастеров, где располагались ряды всяких творцов-умельцев. Вязаные шали и поделки из бересты, украшения из бисера и лоскутные покрывала, глиняные игрушки и плетеные корзинки — чего тут только не было! И собратья-художники тоже стояли со своими нетленными полотнами в больших количествах. И тут была конкуренция.

Но он плевал на конкуренцию, ему хотелось просто творить. Он рисовал портреты на заказ. Бумага, карандаш, десять минут — и портрет готов. Ничего сложного для профессионала — тут всего и требуется уметь подмечать детали, соблюдать пропорции да слегка польстить заказчику, так, самую малость приукрасить натуру. Он это делал умело, его портреты людям нравились. И похоже, и красиво — лучше, чем в жизни. Благодарили его часто и от души.

Теперь жить стало как-то веселее, но он отчетливо понимал, что это «живописание» призванием окрестить было бы как-то… чересчур сильно. Впрочем, все-таки лучше, чем ничего.

Однажды он сделал очередной портрет, позировала ему немолодая длинноносая тетка, и пришлось сильно постараться, чтобы «сделать красиво». Нос, конечно, никуда не денешь, но было в ее лице что-то располагающее (чистота, что ли?), вот на это он и сделал акцент. Получилось неплохо.

— Готово, — сказал он, протягивая портрет тетке. Та долго его изучала, а потом подняла на него глаза, и он даже заморгал: до того пристально она на него смотрела.— Что-то не так? — даже переспросил он, теряясь от ее взгляда. — У вас призвание, — сказала женщина. — Вы умеете видеть вглубь. — Ага, глаз-рентген, — пошутил он. — Не то, — мотнула головой она. — Вы рисуете как будто душу. Вот я смотрю и понимаю: на самом деле я такая, как вы нарисовали. А все, что снаружи — это наносное. Вы словно верхний слой краски сняли, а под ним — шедевр. И этот шедевр — я. Теперь я точно знаю! Спасибо. — Да пожалуйста, — смущенно пробормотал он, принимая купюру — свою привычную таксу за блиц-портрет.

Тетка была, что и говорить, странная. Надо же, «душу рисуете»! Хотя кто его знает, что он там рисовал? Может, и душу. Ведь у каждого есть какой-то внешний слой, та незримая шелуха, которая налипает в процессе жизни. А природой-то каждый был задуман как шедевр, уж в этом он как художник был просто уверен!

Теперь его рисование наполнилось каким-то новым смыслом. Нет, ничего нового в технологию он не привнес — те же бумага и карандаш, те же десять минут, просто мысли его все время возвращались к тому, что надо примериться и «снять верхний слой краски», чтобы из-под него освободился неведомый «шедевр». Кажется, получалось. Ему очень нравилось наблюдать за первой реакцией «натуры» — очень интересные были лица у людей.

Иногда ему попадались такие «модели», у которых душа была значительно страшнее, чем «внешний слой», тогда он выискивал в ней какие-то светлые пятна и усиливал их. Всегда можно найти светлые пятна, если настроить на это зрение. По крайней мере, ему еще ни разу не встретился человек, в котором не было бы совсем ничего хорошего.

— Слышь, братан! — однажды обратился к нему крепыш в черной куртке. — Ты это… помнишь, нет ли… тещу мою рисовал на прошлых выходных.

Тещу он помнил, на старую жабу похожа, ее дочку — постареет, крысой будет. И крепыш с ними был, точно. Ему тогда пришлось напрячь все свое воображение, чтобы превратить жабу в нечто приемлемое, увидеть в ней хоть что-то хорошее.

— Ну? — осторожно спросил он, не понимая, куда клонит крепыш. — Так это… Изменилась она. В лучшую сторону. Как на портрет посмотрит, человеком становится. А так, между нами, сколько ее знаю, жаба жабой. Художник невольно фыркнул: не ошибся, значит, точно увидел… — Ну дык я тебя спросить хотел: можешь ее в масле нарисовать? Чтобы уже наверняка! Закрепить эффект, стало быть. За ценой не постою, не сомневайся! — А чего ж не закрепить? Можно и в масле, и в маринаде, и в соусе «майонез». Только маслом не рисуют, а пишут. — Во-во! Распиши ее в лучшем виде, все оплачу по высшему разряду! Художнику стало весело. Прямо «портрет Дориана Грея», только со знаком плюс! И раз уж предлагают — отчего не попробовать?

Попробовал, написал. Теща осталась довольна, крепыш тоже, а жена его, жабина дочка, потребовала, чтобы ее тоже запечатлели в веках. От зависти, наверное. Художник и тут расстарался, вдохновение на него нашло: усилил сексуальную составляющую, мягкости добавил, доброту душевную высветил. Не женщина получилась — царица!

Видать, крепыш был человеком широкой души и впечатлениями в своем кругу поделился. Заказы посыпались один за другим. Молва пошла о художнике, что его портреты благотворно влияют на жизнь: в семьях мир воцаряется, дурнушки хорошеют, матери-одиночки вмиг замуж выходят, у мужиков потенция увеличивается.

Теперь не было времени рисовать по выходным в переулке Мастеров, да и контору свою оставил без всякого сожаления. Работал на дому у заказчиков, люди все были богатые, платили щедро, передавали из рук в руки. Хватало и на краски, и на холсты, и на черную икру — даже по будням. Квартиру продал, купил побольше, да с комнатой под мастерскую, ремонт хороший сделал. Казалось бы, чего еще желать?

А его снова стали посещать мысли: неужели в этом его призвание — малевать всяких «жаб» и «крыс», изо всех сил пытаясь найти в них хоть что-то светлое? Нет, дело, конечно, хорошее, и для мира полезное, но все-таки, все-таки… Не было у него на душе покоя, вроде звала она его куда-то, просила о чем-то, но вот о чем? Не мог расслышать.

Однажды его неудержимо потянуло напиться. Вот так вот взять — и вдребадан, чтобы отрубиться и ничего потом не помнить. Мысль его напугала: он хорошо знал, как быстро люди творческие добираются по этому лихому маршруту до самого дна, и вовсе не хотел повторить их путь. Надо было что-то делать, и он сделал первое, что пришло в голову: отменил все свои сеансы, схватил мольберт и складной стул и отправился туда, в переулок Мастеров. Сразу стал лихорадочно работать: делать наброски улочки, людей, парка, что через дорогу. Вроде полегчало, отпустило.

— Простите, вы портреты рисуете? Так, чтобы сразу, тут же получить, — спросили его. Он поднял глаза — рядом женщина, молодая, а глаза вымученные, словно выплаканные. Наверное, умер у нее кто-то или еще какое горе. — Рисую. Десять минут и готово. Вы свой портрет хотите заказать? — Нет. Дочкин.

Тут он увидел дочку — поперхнулся, закашлялся. Ребенок лет шести от роду был похож на инопланетянчика: несмотря на погожий, теплый денек, упакован в серый комбинезон, и не поймешь даже, мальчик или девочка, на голове — плотная шапочка-колпачок, на лице — прозрачная маска и глаза… Глаза старичка, который испытал много-много боли и готовится умереть. Смерть в них была, в этих глазах, вот что он там явственно узрел.

Он не стал ничего больше спрашивать. Таких детей он видел по телевизору и знал, что у ребенка, скорее всего, рак, радиология, иммунитет на нуле — затем и маска, и что шансов на выживание минимум. Неизвестно, почему и откуда он это знал, но вот как-то был уверен. Наметанный глаз художника, подмечающий все детали. Он бросил взгляд на мать — да, так и есть, она знала. Внутренне уже готовилась. Наверное, и портрет захотела, потому что последний. Чтоб хоть память была…

— Садись, принцесса, сейчас я тебя буду рисовать, — сказал он девочке-инопланетянке. — Только смотри, не вертись и не соскакивай, а то не получится.

Девочка вряд ли была способна вертеться или вскакивать, она и двигалась-то осторожно, словно боялась, что ее тельце рассыпется от неосторожного движения, разлетится на мелкие осколки. Села, сложила руки на коленях, уставилась на него своими глазами мудрой черепахи Тортиллы и терпеливо замерла. Наверное, все детство по больницам, а там терпение вырабатывается быстро, без него не выживешь.

Он напрягся, пытаясь разглядеть ее душу, но что-то мешало — не то бесформенный комбинезон, не то слезы на глазах, не то знание, что старые методы тут не подойдут, нужно какое-то принципиально новое, нетривиальное решение.

И оно нашлось! Вдруг подумалось: «А какой она могла бы быть, если бы не болезнь? Не комбинезон дурацкий, а платьице, не колпак на лысой головенке, а бантики?» Воображение заработало, рука сама по себе стала что-то набрасывать на листе бумаги, процесс пошел.

На этот раз он трудился не так, как обычно. Мозги в процессе точно не участвовали, они отключились, а включилось что-то другое. Наверное, душа. Он рисовал душой, так, как будто этот портрет мог стать последним не для девочки, а для него лично. Как будто это он должен был умереть от неизлечимой болезни, и времени оставалось совсем чуть-чуть, может быть, все те же десять минут.

— Готово, — сорвал он лист бумаги с мольберта. — Смотри, какая ты красивая!

Дочка и мама смотрели на портрет. Но это был не совсем портрет и не совсем «с натуры». На нем кудрявая белокурая девчонка в летнем сарафанчике бежала с мячом по летнему лугу. Под ногами трава и цветы, над головой солнце и бабочки, улыбка от уха до уха и энергии через край. И хотя портрет был нарисован простым карандашом, почему-то казалось, что он выполнен в цвете, что трава — зеленая, небо — голубое, мяч — оранжевый, а сарафанчик — красный в белый горох.

— Я разве такая? — глухо донеслось из-под маски. — Такая-такая, — уверил ее художник. — То есть сейчас, может, и не такая, но скоро будешь. Это портрет из следующего лета. Один в один, точнее фотографии.

Мама ее закусила губу, смотрела куда-то мимо портрета. Видать, держалась из последних сил. — Спасибо. Спасибо вам, — сказала она, и голос ее звучал так же глухо, как будто на ней тоже была невидимая маска. — Сколько я вам должна?

— Подарок, — отмахнулся художник. — Как тебя зовут, принцесса? — Аня…

Он поставил на портрете свою подпись и название «Аня». И еще дату: число сегодняшнее, а год следующий. — Держите! Следующим летом я вас жду. Приходите обязательно!

Мама убрала портрет в сумочку, поспешно схватила ребенка и пошла прочь. Ее можно было понять — наверное, ей было больно, ведь она знала, что следующего лета не будет. Зато он ничего такого не знал, не хотел знать! И он тут же стал набрасывать картинку — лето, переулок Мастеров, вот сидит он сам, а вот по аллее подходят двое: счастливая смеющаяся женщина и кудрявая девочка с мячиком в руках. Он вдохновенно творил новую реальность, ему нравилось то, что получается. Очень реалистично выходило! И год, год написать — следующий! Чтобы чудо знало, когда ему исполниться!

— Творите будущее? — с интересом спросил кто-то, незаметно подошедший из-за спины.

Он обернулся. Там стояла ослепительная красавица, вся такая, что и не знаешь, как ее назвать. Ангел, может быть? Только вот нос, пожалуй, длинноват. — Узнали? — улыбнулась женщина-ангел. — Когда-то вы сотворили мое будущее. Теперь — будущее вот этой девочки. Вы настоящий Творец! Спасибо. — Да какой я творец? — вырвалось у него. — Так, художник-любитель, несостоявшийся гений. Говорили, что у меня талант от бога, а я… Малюю потихоньку, по мелочам, все пытаюсь понять, в чем мое призвание. — А вы еще не поняли? — вздернула брови женщина-ангел. — Вы можете менять реальность. Или для вас это не призвание? — Я? Менять реальность? Да разве это возможно? — Отчего же нет? Для этого нужно не так уж много! Любовь к людям. Талант. Сила веры. Собственно, все. И это у вас есть. Посмотрите на меня — ведь с вас все началось! Кто я была? И кто я теперь?

Она ободряюще положила ему руку на плечо — словно крылом обмахнула, улыбнулась и пошла. — А кто вы теперь? — запоздало крикнул он ей вслед. — Ангел! — обернулась на ходу она. — Благодарю тебя, Творец!

…Его и сейчас можно увидеть в переулке Мастеров. Старенький мольберт, складной стульчик, чемоданчик с художественными принадлежностями, большой зонт… К нему всегда очередь, легенды о нем передаются из уст в уста. Говорят, что он видит в человеке то, что спрятано глубоко внутри, и может нарисовать будущее. И не просто нарисовать — изменить его в лучшую сторону.

Рассказывают также, что он спас немало больных детей, переместив их на рисунках в другую реальность. У него есть ученики, и некоторые переняли его волшебный дар и тоже могут менять мир. Особенно выделяется среди них белокурая кудрявая девочка лет четырнадцати, она умеет через картины снимать самую сильную боль, потому что чувствует чужую боль как свою.

А он учит и рисует, рисует… Никто не знает его имени, все зовут его просто — Творец. Что ж, такое вот у человека призвание.

Источник: http://www.adme.ru/tvorchestvo-pisateli/vdohnovlyayuschaya-skazka-pro-prizvanie-1201760/ © AdMe.ru

Перестань жаловаться на трудности и начинай стрелять

стрела— Мастер, — однажды спросил ученик, — почему существуют трудности, которые мешают нам достигнуть цели, отклоняют нас в сторону от выбранного пути, пытаются заставить признать свою слабость?

— То, что ты называешь трудностями, — ответил Учитель, — на самом деле является частью твоей цели. Перестань с этим бороться. Всего лишь подумай об этом, и прими в расчет, когда выбираешь путь. Представь, что ты стреляешь из лука. Мишень далеко, и ты не видишь ее, поскольку на землю опустился густой утренний туман. Разве ты борешься с туманом? Нет, ты ждешь, когда подует ветер и туман развеется. Теперь мишень видна, но ветер отклоняет полет твоей стрелы. Разве ты борешься с ветром? Нет, ты просто определяешь его направление и делаешь поправку, стреляя немного под другим углом. Твой лук тяжел и жёсток, у тебя не хватает сил натянуть тетиву. Разве ты борешься с луком? Нет, ты тренируешь свои мышцы, с каждым разом все сильнее натягивая тетиву.

— Но ведь существуют люди, которые стреляют из легкого и гибкого лука в ясную, безветренную погоду, — сказал ученик обиженно. — Почему же лишь мой выстрел встречает столько препятствий на своем пути? Неужели Мир сопротивляется моему движению вперед?

— Никогда не смотри на других, — улыбнулся Учитель. — У каждого свой лук, своя мишень и свое собственное время для выстрела. Одни делают своей целью точное попадание, другие — возможность научиться стрелять.

Учитель понизил голос и наклонился к ученику:

— И еще я хочу открыть тебе страшную тайну, мой мальчик. Туман не опускается на землю для того, чтобы помешать твоему выстрелу, ветер не начинает дуть для того, чтобы увести твою стрелу в сторону, жесткий лук создан лучником не для того, чтобы ты осознал свою слабость. Все это существует само по себе. Это ты решил, что сможешь в этих условиях точно поразить мишень.

Поэтому, либо перестань жаловаться на трудности и начинай стрелять, либо усмири свою гордыню и выбери себе более легкую цель. Цель, по которой можно стрелять в упор…